ДУШИ КРИНИЦА

Первые свои строки я зарифмовал в 10 лет в больнице, куда я попал с аппендицитом. Не помню уже, что меня на это подвигло, но порыв был настолько силен, что я, за неимением  карандаша, просто руками вырывал из подвернувшейся под руку газеты буковки и слюной приклеивал их в нужном порядке к бумаге. Увы, сей шедевр для истории не сохранился, и я даже не запомнил, о чем там было написано.

Желание рифмовать строчки вернулось только через шесть лет, когда я уже был студентом строительного техникума. Помню, в общежитии у меня под подушкой лежал томик стихов Есенина. Скорее всего, эти чтения и вдохновили меня на то, что я почти каждый вечер выдавал по «стихотворению», которых вскоре накопилась целая книжечка.

И вот однажды в нашем учебном заведении  в рамках какой-то своей программы выступили два гостя, два поэта из Киева. Один из них писал на языке, другой на мове. В конце выступления было предложено тем, кому есть что показать по части поэзии, подъехать к ним в гостиницу.

И я поехал. Разумеется, к русскоязычному, так как на родном украинском у меня было только одно стихотворение.

Тот почитал, помялся и корректно объяснил мне, что рифмовать  строчки  и писать стихи — не всегда одно и то же. Озадаченный, я попрощался и вышел на улицу и решил зайти перекусить  в соседнюю столовую, где нос к носу столкнулся с другим поэтом. Сели за один столик, и я все же показал ему продукт своего творчества.

Ген, на рідній Україні
Ходять хмари сині-сині
Навесні.
Як впадуть ранкові роси,
Сонце кине промінь косий.
Вдалині, на зеленому узліссі
Шелестять берези листям
В ранній час.
Десь у полі пісня ллється…
І щасливо засміється
Серце враз.

Вы будете смеяться, но он меня похвалил. Теперь-то, с высоты нажитого опыта и прожитых лет, я и сам понимаю, что это единственное тогда, написанное на родном языке стихотворение, еще могло претендовать на право называться поэзией.

К сожалению, тетрадка с теми первыми наивными стихами потерялась. Я ее сдал, уезжая на каникулы, вместе с юношескими любовными письмами и другими бумагами в камеру хранения студенческого общежития. И по возвращении эту коробку так и не смогли найти. А жаль, я бы смог что-то из написанного дотянуть до нужного уровня.

Хоть я и отнесся к словам русскоязычного поэта с присущей юности снисходительностью, зерно сомнения в мою душу было брошено, и я принялся за учебу. Старался читать не только стихи признанных поэтов, но и всякие аннотации и критические статьи. Ну и, опираясь на новые знания, продолжал писать сам. Теперь уже по-другому, по многу раз переделывая написанное. Получались большей частью грустные, а местами очень грустные стихи. Наверное, настроение было таким, что хотелось

…Песчинкой в вечности затеряться,
Навеки сгинуть в речной тиши
Со всеми тайнами и долгами…
И только волны пойдут кругами,
Как позывные моей души.

Эти строчки были вызваны реальными переживаниями или надуманными — уже не так важно.
После техникума я был направлен в Ленинградскую область  на строительство ЛАЭС и молодого города Соснового Бора. Все прошлое осталось на родине. Вот тогда я понял, что выражение «солнечная Украина»  не просто набор слов, а реалии, сильно отличающиеся от местных.

Работа мастером на стройке, неплохая для молодого и неженатого  зарплата, относительная независимость в делах и поступках — это уже было не то, что жить на стипендию да посылки от родственников. 

В нашем СМУ работал художником-оформителем  молодой, но очень продвинутый по части русской литературы парень. Леня нашел во мне благодарного слушателя и пытливого ученика. Он познакомил меня с поэзией Ахматовой и Цветаевой, Пастернака и Мандельштама, других интересных поэтов, чьи имена  в те времена не были в широком обиходе.  Леня был для меня как бы компасом и путеводителем в книжном море. И постепенно внушил, что стройка — это не мое, что я должен заниматься литературой. Как бы я хотел хотя бы узнать что-нибудь о его дальнейшей жизни!

Вот кое-что из написанного в тот период.

Осень

Снова осень туманы примерила,
Снова осень, печально светла,
Журавлям свои песни доверила,
В золотые дожди увела.
Удивила неяркими красками
Да тоской журавлиных ключей,
Одарила щемящими ласками
Обжигающе чистых лучей…
Так велось со времен мироздания,
Угасая, в немом забытьи
Мать-природа в момент увядания
Не скупится на ласки свои.

Пустынный пляж

Опустевшие пляжи… наверно, едва ль
Их наряды ни в ком не разбудят поэта.
На осенние пляжи ложится печаль,
Словно легкая тень отгоревшего лета.

Мы не раз и не два приходили сюда,
И бродили с тобою по пляжу часами.
И манила мой взор голубая вода
С растворенными в синей дали парусами.

А теперь только дюны да мокрый песок,
Да щемящая грусть по ушедшему лету,
Да пылающий остров — прибрежный лесок,
Как укор вездесущему серому цвету.

И в раздумьях мы молча бредем по мели,
Позабыв обо всем, не смеясь и не споря,
И никто, и ничто не маячит вдали,
Оживляя картину пустынного моря.

Этот сладкий, до боли растянутый миг,
Когда мир и природа прощаются с летом.
Когда ты словно редкую тайну постиг —
Ощутить, как душа наполняется светом.

Через пару лет работы на стройке я понял, что это действительно не мое. Люди хоть кирпичи кладут или панели монтируют, а ты стоишь и даешь ценные указания. А время как бы проходит мимо тебя. Конечно, и такая работа нужна и важна. Но, как говорится, каждому свое. И я оставил заочную учебу в ЛИСИ и стал готовиться к поступлению на факультет журналистики. Решил, что это оптимальный плацдарм для дальнейшего покорения карьерных вершин.

Но для этого необходимо было представить несколько печатных работ. И я написал парочку стихотворений на местную тематику, которые опубликовал позже в районной газете «Балтийский луч».

Во всем величии встает,
На мир бойницами взирая,
Российской доблести оплот,
Твердыня северного края.
Под стук копыт и звон подков
Ковало время перемены.
Хранят автографы веков
Полуразрушенные стены…

Это о Копорской крепости после посещения этого величавого архитектурного ансамбля древних веков. До этого я ничего подобного не видел и был по-настоящему впечатлен увиденным.

…Он встанет, песнями звучащий,
На радость будущим годам,
А мы пойдем в лесные чащи
Навстречу новым городам.

А это о городе Сосновый Бор и его строителях.

Помню, один солдатик-стройбатовец, работавший на подведомственном мне объекте, полдня ходил за мной, заглядывая в рот. Все никак не мог понять, как это его мастер Володя выдумал что-то такое, что никак не вязалось с его прежними представлениями о моей личности.

Впрочем, были и стихи о любви, куда же без нее.

Я не скандалил в шаге от беды,
Не бил ногой в захлопнутые двери.
И время замело мои следы,
Глубокие от тяжести потери.

Но как забыть, что где то за версту
Живет она и все начать сначала.
Оставлю одинокою мечту
До лучших дней, как лодку у причала.

Я б ото всех, бессилие кляня,
Закрыл бы душу наглухо на ставни.
Да теплота от прежнего огня
Еще струится в памяти недавней.

Потом были потрясающие годы учебы на дневном отделении в ЛГУ. Годы, без которых я не считал бы свою жизнь полноценной. Может, не все удалось, как думалось и хотелось, но жизнь не переиграешь начисто. А тогда все было впереди, были планы, были надежды, были «умные» разговоры обо всем. Я жил в общежитии, где шесть этажей занимали филологи и два — журналисты. Случалось так, что обедать приходилось в одной комнате, ужинать в другой, а завтракать в третьей. Но ничего такого сильно непристойного, по крайней мере за собой, я не припомню.

На первом курсе я занимался в университетском ЛИТО, которое вел известный ленинградский поэт Глеб Горбовский. Время от времени обсуждали чье-то творчество. Однажды очередь дошла и до меня. И так уж случилось, что люди, благосклонно относившиеся к моим стихам, отсутствовали. Зато пришел какой-то псих, который возмущенно заявил (это было очень близко к истерике), что раньше, мол, в университете обсуждали того-то и того-то. А тут какой-то Великодный. Позже Глеб Горбовский заявил, что, «может что-то здесь и не так, но у этого человека душа поэта». Но для меня это положения не исправило. Удар по самолюбию нанесен был такой, что у меня все следующие месяцы только при одной мысли о стихах сжимались челюсти. Но со второго семестра у нас начались занятия по информационным жанрам. И неожиданно для себя я увлекся журналистикой. И на второй курс я уже пришел, ощущая себя не столько поэтом, сколько журналистом.

Конечно, сказать, что поэзия ушла в прошлое, я не могу. Я по-прежнему, читал стихи хороших поэтов, помню, безумно обрадовался, когда удалось достать томик Рубцова, он стал одним из самых любимых моих поэтов. Но чтобы самому писать — ни-ни…

И все же иногда не выдерживал линию. Но теперь уже мои строчки были не грустными, а озорными и нахальными. Тянуло на хулиганство. Мой хороший приятель Саша Некрасов, писавший стихи на языке коми-народа, как-то попросил перевести одно из своих творений о любви на русский. Вот что получилось:

Невозмутимый, как стена,
Упрямо я иду по жизни.
Но все ж душа тоской полна,
Ну прямо хоть возьми и выжми.
И даже женщин и вино
С недавних пор я ненавижу.
Все потому, что так давно
Тебя, любимая, не вижу.

Кажется, Саша обиделся на меня за такой перевод. Не понял юмора.

В другой раз подставили уже меня. Однокурсник попросил у меня что-нибудь рифмованное для факультетской стенной газеты. Я дал, под рубрикой «Почти серьезные стихи». Вскоре я увидел свои стихи в стенгазете, но без всякой рубрики:

Тебя в толпе глазами я ищу,
А ты в который раз проходишь мимо,
Стремительная и неумолима.
Но все на свете я тебе прощу,
Когда коснется взгляда моего
Твой хладный взляд, рассеянно блуждая.
И я стою, от счастья замирая,
Не видя и не слыша ничего.
Но кто подскажет, кто мне даст совет,
Ведь от любви еще лекарства нет,
Не получить мне нужного совета.
И в безнадеге рухнуть на кровать,
Любить, страдать, терзаться, ревновать
И молча ждать, не требуя ответа.

Как говорится, получил по полной. А нечего было дурака валять!

Впрочем, свалял еще раз. На военных сборах перед присвоением офицерского звания написал стихи для выпускной стенгазеты. Первое было выдержано во вполне патриотических тонах:

Сегодня не просто воскресный день 
И даже не просто праздник
Для нас, в гимнастерки одетых людей,
Таких молодых и разных…

А вот второе, посвященное нашему старшине, не прошло цензуру командования сборов.

Армейское

Вот и судный наш день настал
Расставанья с перловой кашей.
Вы со мной, строевой устав
И родная казарма наша.

Пролетели как дивный сон
Золотые недели эти.
Алюминьевых мисок звон
Мне милее всего на свете.

Здесь я сущность познал свою,
О былое мое, воскресни!
Как любил я ходить в строю,
Распевая лихие песни.

Но срифмуй я хоть тыщу слов –
Эти дни не вернутся снова.
Был у нас старшина Петров,
Мы птенцы старшины Петрова.

Вот уж есть вспоминать о ком,
Сколько песен ему мы спели!
Он нас в баню водил гуськом
И учил заправлять постели.

Он в казарму входил, как Бог —
Так являются власть и сила!
И от блеска его сапог,
Как от солнца, глаза слепило.

Наш герой не забытых снов
Ты был строг, хоть не был педантом.
Будь здоров, старшина Петров,
Шлют привет тебе лейтенанты.

Были, конечно, и попытки лирического осмысления действительности.

На родине

Как чудна, как полна удивительных знаков
Эта летняя ночь на родной стороне!
За околицу! В степь! Где цветение злаков
Разлило аромат по ночной тишине.

Там, где раньше была полевая криница,
Я прилег на траву, стебельками шурша.
Где-то рядом вспорхнула испуганно птица,
Словно чья-то заблудшая в мире душа.

Надо мной распласталось бездонное небо
Украинское небо с искринками звезд,
И уже не понять: это быль или небыль,
Или в душу мою заколоченный гвоздь.

А когда над землей, в этом храме Вселенной
Словно свечи, планеты  зажглися в ночи,
Заискрилась душа, замерла сокровенно,
В лабиринте зеркал отразив их лучи.

О,  бескрайнее небо, созвездий интрига,
Я невольно очнулся от мыслей, когда,
Воспылав озареньем последнего мига,
Из космической бездны скатилась звезда…

В обозначенный срок я уехал оттуда,
Где провел каждый день, словно в сказочном сне,
Но с собою забрал воплощение чуда —
Эту звездную ночь на родной стороне.

Еще хотелось бы сказать о стихах, написанных на одну тему с интервалом где-то в 20 лет. В итоге получился своеобразный триптих .

                          I
Проходит молодость моя,
Подумаешь: куда все делось.
Проходит молодость моя,
Не так проходит, как хотелось.
Но повелось, как повелось.
Мечты, как лодки, разметало.
Какой-то дружбы не нашлось,
Какой-то песни не хватало.
Но то, что память изберет,
В ее отсеках сохранится.
Иду, не жалуясь, вперед,
В чужие вглядываясь лица.
К счастливым злости не таю
И легких троп не выбираю.
Я жизнь нелегкую мою
В моих стихах переиграю.
                      II
Ну вот и молодость прошла…
Взмахнули в небо два крыла,
Два глаза вслед ей поглядели —
Кому до нас какое дело?
И жизнь, как поезд под откос —
Кругом вагоны, вкривь и вкось.
Так наши судьбы разметало…
И слов, и голоса хватало,
Да только песни не нашлось.
                     III
Ну вот, дружок, и жизнь прошла.
То ли была, то ль не была.
В земном пути, что был так зыбок,
Так много сделано ошибок,
Так много пройдено дорог…
А вот и осень на порог.
Пусть голос наш звучал местами,
Но в том мы виноваты сами,
Что не сплелось и не сбылось,
Что песни так и не нашлось.

Грустные стихи. Но, наверное, не все было так безнадежно.  Потому, что появились и такие вещи.

 Незнакомке

Я очарован Вашей красотой, 
Она, как песня на тропе унылой,
Звучит и с каждой пройденной верстой
Влечет и будоражит с новой силой.

Я шел, мосты сжигая за собой, 
Неся свой крест и мысль, что люди – братья.
Я видел в небе проблеск голубой,
А ночью в бездну падали объятья.

Печальные осенние дожди
И дальних звезд мерцающая стужа
Вели и торопили, мол, иди
К той женщине, кем ты обезоружен.

И я под шепот сладких тех речей, 
Сомненья сняв, как лишнюю одежду,
Бросаю вызов той, чей свет очей
Мне подарил хрустальную надежду.

Вечер танцев

В полутемном этом зале
Среди   праздной  суеты
Страсти жмут на все педали
И рождаются мечты.

Вот партнер, мечтой согретый,
В ухо дышит горячо,
А она лучится  светом…
К танцам, а к чему ж еще?

Вдруг заметишь  проблеск  бала:
В танго  парочка прошла.
И парят над буйством  зала
Наши души и тела.

В полутемном этом зале
Среди  праздной  суеты
Нас зовут хмельные дали,
Где сбываются мечты.

Посвящение Светлане

В оно время до весны
В исполненье плана
Вышла на тропу войны
Лыжница Светлана.

Вот, подставив ветру грудь,
После снегопада
Чертит Света верный путь
На дорожках сада.

Ходят палки ходуном,
Скорость нарастает.
В сердце пламенно-хмельном
Дух борьбы витает.

Так свершается разбег
Той большой программы.
Пусть вовек не тает снег —
Тают килограммы.

Как-то мне довелось организовывать вечер для юбиляра, точнее, юбилярши. Составил музыкальную программу, подготовил слайд-шоу фотографий, отражающих разные этапы жизни именинницы. Среди фотоснимков обнаружил пару листков из школьной тетради. Это были стихи: в некотором смысле крик души отвергнутого поклонника. И, как говорится, Остапа понесло. Да простит меня автор этих слабых, но искренних рифмованных строк за то, что я вторгся в его внутренних мир. Но не зря же однажды было сказано обо мне: ради красного словца ты продашь и родного отца. Вот и появилась такая вот вариация на тему.

Я хочу жары, чтоб лету быть!
Стать хочу уверенней, смелей!
Жить хочу, любимым быть, любить,
И, чтоб, по возможности, скорей!

 Глядя на овал твоих волос,
На твое безумное «каре»,
Горько задаю себе вопрос:
«Почему живу в такой дыре?»

Губы, грудь – целую их не я,
Жалит обручальное кольцо…
Почему ж ты, Надя, не моя?
Обречен я видеть лишь лицо…

 Я хочу, чтоб, Надя, знала ты,
Есть мужчина, кто всегда готов
Все понять: тебя, твои мечты,
И любить тебя без лишних слов.

Пусть к чернилам тянется рука –
Написал стихи – напрасен труд.
Хоть в глазах пожар, в душе – тоска:
Здесь меня не любят и не ждут.

Все переживу – ведь не впервой,
Кровоточит рана на груди.
Я тебе не свой, хоть плачь, хоть вой.
И, как тень, надежда впереди.

 Для меня ты свет в моем окне,
День и ночь тебя боготворю.
Если только улыбнешься мне —
И за то тебя благодарю.

Пусть моим страданьям нет числа,
И в моей душе камней не счесть.
Я скажу, моей ты не была,
Но, скажу, спасибо, что ты есть!